f Bulletin de l'Alliance Francaise N 6
тут части декораций для сцен
это украшение

История эта настолько невероятная, что я запомнила даты и всякие мелкие детали, хотя дневников не веду и ничего никогда не записываю. Последовательность событий такова. 2 ноября 1998 года, сидя в шестом ряду (выше только потолок) третьего яруса Мариинского театра (Балет «Дон-Кихот», помню даже, кто танцевал), я сказала приятельнице: «Хочу работать в этом театре. Хочу входить сюда со служебного входа. Хочу сидеть во-о-он в той ложе, у сцены. Должен же здесь кому-то понадобиться французский язык, в конце концов!» Честно говоря, произнося это, я думала о балете.
это украшение

Мы все живем стереотипами; один из них – что балет есть искусство французское и что все балетные по-французски говорят. «А если не говорят, – подумала я, – то это надо исправить». Это была безумная мимолетная фантазия. Мариинский театр был недоступнее луны. На луну хоть посмотреть можно, когда захочется, а в театр этот попробуй попади. Я ходила туда очень часто, но каких трудов это стоило! В общем, подумала и забыла.

Три месяца спустя, в начале февраля, одна из сотрудниц Альянса попросила меня дать консультацию своему знакомому, причем знакомый этот, случившийся тут же, оказался ассистентом директора балета Мариинского театра. «Бывает же», – подумала я и дала ему свой номер телефона. Он обещал позвонить во вторник. И ушел. 9 февраля 1999 года, во вторник, зазвонил телефон, и мужской голос сообщил: «Из Мариинского театра беспокоят. Не хотите ли с нами поработать?» Я онемела. Речь же шла о консультации, не о работе! О каком-то письме, что ли. И потом, у звонившего был совершенно другой голос. Настолько другой, что никак не вязался с обликом ассистента директора балета, с которым мы довольно долго беседовали. Тем временем человек продолжал говорить, причем что-то уж совершенно несусветное. Это был поток, в котором звучали слова (никогда не забуду): «французская фонетика», «вокал», «взрывные и шипящие согласные», «носовые звуки», потом почему-то «Бер лиоз» («Разве он писал балеты? – мелькнула дикая мысль. – И зачем танцорам французская фонетика?»), затем опять «вокал», потом голос замолчал. В образовавшуюся паузу я осторожно спросила: «Простите, а с кем я говорю?» «Директор оперы Мариинского театра», – бодро отрекомендовался голос. Я почувствовала, что схожу с ума. Честное слово, с огромным трудом удержалась от вопроса: «А вы уверены, что вы не директор балета?». Буквально прикусила язык. Даже не пытаясь разобраться в происходящем, я согласилась. Бывают ситуации, в которых надо соглашаться сразу, а разбираться потом.

Конечно же, все разъяснилось. То, что было сверхъестественного в этой истории, оказалось совпадениями. Звонил действительно директор оперы. В Мариинском театре готовили концертное исполнение оперы Берлиоза «Бенвенуто Челлини». Опера эта чудовищно сложна музыкально, но главная неприятность в том, что в ней очень много речитативов. Певцы по-французски не говорили. Нужен был репетитор по языку. Куда звонят люди в нашем городе, когда им нужна консультация по французскому языку? На Мойку, 20. Позвонили и сказали: «Нам нужен специалист по французскому языку, умеющий читать ноты».  «Ничего себе», – подумали на Мойке, 20, но не растерялись. Вспомнили, что я когда-то пела в хоре, и следовательно, ноты должна читать. Мне ничего об этом звонке не сказали. Просто дали мой телефон да и забыли. А моя фантазия в шестом ряду третьего яруса, балетный господин и звонок во вторник – это просто совпадения. Те самые случайности, из которых складывается жизнь.

Никогда не забуду того ужаса, с которым шла на первый урок полтора месяца спустя, 20 марта (скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается). Как назло, это был урок со звездой. С певцом, которого я обожала. Это не добавляло бодрости. Но самое страшное было другое – я просто не понимала, что от меня требуется. Дайте мне аудиторию, пятнадцать человек студентов и доску – и я горы сверну.

Здесь же был рояль, ноты (к счастью, я их действительно умею читать) и поющий голос такой красоты, что мурашки по спине. Что с ним делать? Записывать ошибки? Не успеть. Ошибок-то много. Останавливать? Невозможно. Они все звезды, а я кто? Было страшно и непонятно. При этом в голове звучали слова директора оперы: «У нас уже был опыт работы с консультантами, причем очень неудачный. Несколько человек приходили. Не везет нам с французами. С немцем и итальянцем все прекрасно, а с французским – просто беда.

На самом деле, – тут он посмотрел на меня виновато, – на этом языке невозможно петь. Во всяком случае, гораздо сложнее, чем на остальных. Он совершенно антивокален». И вот, ободренная этим напутствием и отчетливо представляя себе, как от моих услуг отказываются через два-три дня, я отправилась в репетиционный класс. Знаете, что меня спасло? Стыд. Мне стало безумно стыдно за себя перед Альянсом и за Альянс перед театром, если не справлюсь. При одной мысли об этом меня бросало в жар. И вот я начала останавливать певцов. Они смотрели на меня с подозрением. Один даже сказал: «Приходили уже тут всякие, толку никакого». Я внутренне сжалась. К счастью, очень поддерживал концертмейстер, с которым мы работали. Без его помощи я, наверное, сбежала бы, не дожидаясь, пока выгонят. Другой певец как-то раз взорвался и крикнул: «Да не могу я, бесполезно это все!» От ужаса и безнадежности я запела сама. Он посмотрел на меня с жалостью, как на больную, но повторил. И между прочим, правильно. Потом был хор – сто двадцать человек в огромном амфитеатре. Все замечания и вопросы эти люди высказывают одновременно, на то они и хор. Я срывала голос, объясняя. От очень громких, хоть и красивых голосов, непрерывно болела голова. Одно дело – слушать эту красоту со сцены, а когда тебе прямо в ухо, да по многу часов подряд... Я терялась в коридорах, переходя из класса в класс. В полутемных лабиринтах бродили экстравагантно одетые личности, кто в пачке, кто в махровом халате и при этом – с бриллиантовой короной на голове. Некоторые были одеты нормально, но зато пели на ходу, неожиданно выскакивая из-за угла. Иногда из-за какой-нибудь двери раздавался страшный грохот. «Это балет разминается», – объяснили мне в первый раз, когда я шарахнулась от неожиданности, совершенно всерьез решив, что где-то что-то взорвалось. Непрерывно звучала музыка от разыгрывающихся инструментов, в самых неожиданных сочетаниях; помню, меня как-то поразил дуэт виолончели и трубы, в разных тональностях, они явно друг друга не слышали. Потом я перестала все это замечать. Голова прошла. Голос окреп. Лабиринты выучила наизусть.

Короче, меня не выгнали. «Бенвенуто Челлини» был исполнен несколько раз в Европе, на приличном французском языке. Я тут ни при чем, просто они все очень талантливые. Конечно, это не совершенный французский, но, во-первых, это действительно безумно сложно, особенно для людей, не говорящих по-французски; а во-вторых, послушайте-ка западных певцов, поющих по-русски. Совершенство же, как известно, достигается упражнением. Прошедшим летом в Баден-Бадене Пласидо и Марта Доминго послушали отрывок репетиции из «Челлини» и, кажется, сочли, что это неплохо. Оба, кстати, заулыбались, услышав слова «Alliance Française». «Я училась в Alliance Française в Мексике», – радостно сообщила госпожа Доминго. Так, совершенно неожиданно для себя, я взялась за вторую в своей жизни оперу – «Сказки Гофмана» Жака Оффенбаха, постановку которой как раз и осуществила госпожа Доминго в Мариинском театре в ноябре прошлого года. Правда, сроки были очень сжатые и приходилось работать по 12 часов, все свободные от занятий в Альянсе дни. Без выходных. Это было тяжелейшее и счастливейшее время в моей жизни. На премьере Гофман, ошалевший от присутствия Доминго в Царской ложе, вместо слов «Plus tard tu sauras tout» проникновенно спел своей возлюбленной: «Plus tard tout sauras tu». Но это мелочи по сравнению с главным. Главное же то, что они пели на узнаваемом французском, что на афише стояли слова «Alliance Française» и что некоторые певцы признавались, что им теперь нравится и удобно петь по-французски. Слышал бы кто-нибудь из моих сотрудников, что они говорили вначале... В списках студентов Альянса замелькали театральные фамилии. Их мало, потому что у этих людей непредсказуемая, совершенно неподдающаяся планированию жизнь. Учиться два раза в неделю где бы то ни было – для них непомерная нагрузка. Одна певица, например, ходила на занятия в 8.45, чтобы потом успеть на репетицию – и до вечера. Но если появится время, они, по крайней мере, знают, куда идти. А это немало.

Что касается меня, то за эти два года я научилась читать оперный клавир, подавать реплики за отсутствующих певцов и освоила редкую профессию суфлера. Кроме того, приобрела столько знаний в области вокала и французского стиля в опере, что запеть самой мне мешает только полное отсутствие голоса. Я вхожу в театр со служебного входа. Пару раз сидела в той ложе, у сцены. Думаю, что во всей этой истории меня спасла любовь к Альянсу – и к театру. Вот и все.

А балетный господин так и не позвонил. Более того, когда мы потом встречались в служебном буфете, он искренне меня не узнавал, настолько мое появление там было невозможно. В конце концов я заговорила с ним сама и напомнила о нашей первой встрече. Рассказала ему историю своего появления в театре. Он ужасно хохотал. Сейчас он учится в Альянсе.

Ксения Клименко, преподаватель АФ

к оглавлению Bulletin N6
Alliance Française de Saint-Pétersbourg
www.af.spb.ru 
  Saint-Pétersbourg francophone  
www.fr.spb.ru
Rambler's Top100